?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

С Днем Победы!

С Днем Победы! Выпьем сегодня за наших дедов и прадедов. Лично я за своих уже бокал подняла - светлая им память. Они были НАСТОЯЩИМИ ЛЮДЬМИ. Я горжусь, что во мне течет их кровь!
Дед-моряк ходил на корабле по северным морям. Сопровождали караваны с гуманитарным грузом. Было дело - попали под очередную бомбежку. Корабль был поврежден. И дед с еще двумя моряками по пояс в ледяной воде много часов ремонтировали машину, чтобы самостоятельно добраться до берега. Дед был ранен, но что хуже - от долгого пребывания в холодной воде у него развилась водянка Ноги раздуло в четыре раза против обычного размера. В госпитале было велено не давать ему воды, как умирающего его отгородили от остальных больных ширмой. Он рассказывал, что очень страдал от жажды, просил пить, и вдруг услышал разговор двух санитарок:
- Нельзя ему воды, - сказала одна, - доктор не велел, это единственный шанс ему выжить..
-Да чего уж там, дай, все равно помрет, что зря мучить!



И вот тут дед, у которого сила воли была гиганская, принял решение, что так просто не сдастся, что сможет победить жажду. И когда санитарка принесла ему воды - отказался. Говорил, что не пил несколько недель, чтобы организм переработал воду, скопившуюся в раздувшихся ногах... только полоскал рот и смачивал губы. Выжил!
А второй мой дед тоже упрямец был и волевой. Военный человек, на Халкин-Голе получил генерал-майора.Несмотря на свое воистину дичайшее упрямство и своеволие был очень добрым и мягким человеком. И справедливым. В 42 году был тяжело ранен, выжил, прошел всю войну, так и не поднявшись больше в звании - многих сильно раздражал наличием независимого мнения на все вокруг.
Впрочем, зачем мне писать - о нем Константин Симонов написал.
http://militera.lib.ru/db/simonov_km/2_29.html
... " Или вот еще, — продолжает он. — Был я на Западном фронте. Так вот там журнал «Смех» издавался. Кто-то там карикатуру поместил. Не помню, что было под ней написано, а изображены были повешенные. Какой же тут смех, когда людей вешают? Я им написал письмо, что нечего тут смеяться. Издавайте тогда журнал «Трагедия», будем знать, что читаем! Этот неожиданный для меня разговор перемежается обменом деловыми соображениями между Дударовым и командиром корпуса.
— Неважно сегодня идете, плохо... — говорит Мельников, глядя на карту.
— Почему плохо? — ворчливо возражает Дударев. — Неплохо идем!
— Нет, плохо, медленно.
— Почему медленно? Прошли за день четыре-пять километров и еще пройдем. Ничего не медленно, — продолжает возражать Дударев все тем же ворчливым тоном.
— И все же надо нажать. Неважно действуете!
— Почему неважно? Тринадцать орудий взяли за утро. Вот, пожалуйста!..
Дударев с торжеством кивает на задрожавшее в эту минуту оконное стекло.
— Вот из немецких бьем, из захваченных 105-миллиметровых, на предельной дальности — и по немцам! А вы говорите, плохо...
— Ну ладно, кончайте разговор, Дударев. Давай нажимай!
— Я нажимаю, — не сдается Дударев, видимо привыкший противоречить начальству. — Вот я подтянул артиллерию и нажал. Сейчас пехота пошла. Артиллерию опять подтяну и опять нажму. А пехоте что ж одной, без артиллерии? Ведь нецелесообразно. Что же нахрапом лезть? Надо сперва подтянуть, потом бить, а потом идти. А потом опять бить и опять идти... Вот и будет все хорошо.
— Ну, давайте мне пункты для бомбежки, — приказывает командир корпуса, прекращая этот разговор.
— Пожалуйста!
Дударев быстро показывает несколько пунктов на карте, которую командир корпуса тотчас же передает начальнику штаба, чтобы тот связался с авиаторами. В это время Дударову звонят из полка.
— Так, — говорит он. — Хорошо!.. Молодцы!.. Ей-богу, молодцы! — И кладет трубку.
— Еще три 105-миллиметровых орудия в полной сохранности захватили. За день шестнадцать, значит. А вы говорите, плохо!
Снова звонит телефон.
— Огонь дать? — спрашивает Дударев. — Куда? По развилке дорог? А что? Отходят?.. Сейчас дадим.
Он с картой в руках поворачивается к начальнику артиллерии... "
"...Мельников поднимается, чтобы ехать в соседнюю дивизию. Я тоже поднимаюсь. Мне сказали, что на окраине деревни находится с тремя своими танками командир Чехословацкой танковой бригады. И мне его было бы очень кстати повидать.
— Я еще заеду к вам, — говорю я Дудареву.
— Хорошо.
Я выхожу на улицу. Тут же, на задворках, за церковью, наши артиллеристы действительно лупят из немецких 105-миллиметровых, выкрашенных желтой краской орудий...
— ... мы поворачиваем обратно мимо каких-то развалин и лежащих около них убитых немцев.
Когда я возвращаюсь, Дударев кончает бриться. Он одновременно добривается, дает разные повседневные, не слишком существенные указания и разговаривает со мной.
Разговор почему-то заходит об остающихся и не остающихся жителях.
— Среди остающихся тоже есть сволочи, — говорит Дударев. — Фольксдойче! Один такой сегодня утром убил моего начальника связи. Шел мимо дома, а тот из винтовки с чердака — и наповал. Ну, мы его вытащили, и я сказал, чтобы расстреляли к черту.
— А вы его допрашивали?
— Да, несколько слов сказал с ним. Он признался, что из немецкой полиции. Да и форма на нем была полицейская, и на рукаве повязка со свастикой. А долго разговаривать мне с ним было некогда. Расстреляли его.
— А кто у него был там в доме, из семьи?
— Никого из семьи. Только одна жена.
— А что вы с ней сделали? Надо было ее расстрелять, — говорю я.
— Почему?
— Для устрашения, чтобы больше не повторялись такие случаи убийства офицеров.
— Нет, почему же расстрелять, — не соглашается Дударев. — Ведь она женщина. Мы с женщинами не воюем.
— Это, конечно, так, — говорю я. — Но, во всяком случае, надо сделать как-то, чтобы не повторялись такие убийства.
— Нет, все-таки она женщина. По-моему, вы это неверно, — говорит Дударев. — Вот дом я сгоряча хотел сжечь. Даже было приказал, чтобы сожгли, а потом отдумал. Все-таки территория польская, и так мало во всем этом селе целых домов осталось, кому-нибудь еще пригодится жить! Что ж его жечь? Неразумно. А что до его жены, так ее оставили. Передали контрразведке, пусть с ней разберется. А стрелять женщин я никому не позволю. Это вы напрасно сказали, — укоризненно говорит мне Дударев. И за его словами я чувствую человека хотя и ожесточенного войной, но при этом твердо убежденного, что женщин нельзя расстреливать ни при каких обстоятельствах...
Спустя тридцать лет не всякий раз до конца влезешь в собственную душу, не всегда поймешь себя тогдашнего.
Перечитывая записанное тогда, захотелось поставить отточие и пропустить этот разговор с генералом Дударевым. Мне трудно сейчас поверить, что я мог сказать то, что я сказал тогда, что жену этого убийцы надо было тоже расстрелять для устрашения, чтобы таких убийств не повторялось.
Даже пусть это была всего-навсего сказанная в запале фраза, пусть я этого никогда бы не сделал в действительности, но все-таки я ее сказал, эту фразу. А командир дивизии пристыдил меня за нее. Для него была начисто исключена возможность такой кары по отношению к женщине, хотя бы и жене убийцы. А для меня тогда, в сорок пятом году, выходит, нет?
Что во мне заговорило тогда, в ту минуту? Что до такой степени ожесточило? Может быть, вдруг вспыхнувшее воспоминание о Майданеке и о той незабываемой страшной бабе-эсэсовке, надзирательнице, убийце, которую я там допрашивал? Может быть, я вдруг подумал, что жена этого фашиста так же, как и ее муж, способна стать убийцей, что ж ее жалеть?
Не знаю сейчас, как ответить самому себе на все эти вопросы. Но знаю, что так это было. Было со мной и бывало с другими людьми, отнюдь не жестокими от природы.
Горжусь Дударевым и его ответом, стыжусь своих слов, но оставляю их такими, какими они были тогда...
Возвращаюсь к записной книжке.
...В ожидании обеда Дударев вдруг начинает ругать барахольщиков.
— Особенно некоторые «боги войны» этим отличаются, будь они неладны. Пехотинец, который впереди идет, он с собою чемодан брошенного барахла не заберет. Не пойдет — в одной руке автомат, а в другой чемодан. Что он: ну, если повезет, поест до отвала, ну, что-нибудь в свой сидор запихнет. Кстати, чаще всего то самое, что завтра же и выбросит, дальше не понесет! Ну, Какую-нибудь занавеску на портянки себе порвет и тут же себе ноги подвернет. Ну, в карман полкилограмма сахара насыплет и потом его вместе с сором есть будет. Я за это никогда ничего никому не скажу. А артиллеристы, те в брошенный населенный пункт заходят после пехоты и раньше начальства. Вот этим некоторые и пользуются. Пехотинец с собой чемодана не возьмет, а этот или на лафет приторочит, или в машину сунет — и все в порядке. Наблюдал таких, которые этим отличаются. А когда увидел у одного такого кольцо золотое на пальце, содрал его с пальца. — Дударев, оттянув рукав, сжимает огромный свой кулачище. — Вот этим кулаком сплющил его и кинул куда подальше. Жалко, конечно, — золото! Но что это означает — кольцо на пальце? С кого оно снято? Потому что золотое кольцо — это один раз на тысячу, чтобы кто-нибудь в брошенном доме прямо на столе оставил!.."




Comments

( 4 комментария — Оставить комментарий )
mariya_deko
9 май, 2012 20:35 (UTC)
С Днем Победы! С праздником!
nata_land
10 май, 2012 18:37 (UTC)
С праздником!:)
anna_muradova
10 май, 2012 13:03 (UTC)
Ого! Ничего себе дедушка Дударев!
nata_land
10 май, 2012 18:36 (UTC)
Ань, мне самой радостно, что он именно таким был. :)
( 4 комментария — Оставить комментарий )

Profile

nata_land
Наталия

Latest Month

Декабрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Taylor Savvy